— Под «колебаниями цен на прилавке» вы имеете в виду именно растениеводство или животноводство?
— Без разницы, любая продукция сельского хозяйства. Она же на прилавке не дешевеет.
— Наоборот: за последний год цены на сливочное масло, например, выросли в два раза.
— Видите. Соответственно, то предприятие, которое имеет в своем активе молочное производство, находится в более выигрышном положении. Пропуская более дешевое зерно через корову, они могут получать прибыль. Так делают дальновидные аграрии.
— Президент Российского зернового союза Аркадий Злочевский говорил, что те аграрии, которые соблюдают технологичность посевов, меньше теряют при испытаниях непогодой. По вашей оценке, удается ли нам выдерживать технологичность посевов?
— Оптимизация затрат, упрощение технологической карты [наблюдается] со всеми культурами. В этой чехарде на рынке всплывает очень много суррогата. Люди не знают, что покупать, где официалы, где неофициалы. И зачастую в попытке сэкономить сталкиваются с мошенниками и покупают некачественные продукты. Это не может не сказаться на качестве посевов, всходов и, соответственно, результата по пропашным культурам. Ну и плюс это помножено, конечно, на уменьшение доз вносимых удобрений, помножено на климатические условия, в которых мы сейчас оказались. Сельское хозяйство — это очень многофакторный бизнес, в котором в том числе есть объективные и субъективные показатели, к которым нужно подстраиваться. Это не завод под крышей, где настроил вентиляцию и можешь 365 дней в году клепать железяку. Здесь есть факторы, на которые человек не может влиять.
— Аграрии говорят, что с оптимизацией затрат они уменьшили количество вносимых удобрений.
— Оптимизация — это удешевление. Во-первых, семена подорожали, и крестьяне пытаются покупать подешевле. Удобрения подорожали почти в два раза, если брать трех-четырехлетнюю статистику. Аграрии сокращают нормы внесения этих удобрений. Агрохимия подорожала — тоже пытаются дорогие оригинальные препараты заменять более дешевыми. Опять же, нет худа без добра, кризис — это всегда шанс для развития, и надо отдать должное нашей агрохимии. Они во многом подтянулись за последние годы, в конкурентной борьбе выгрызают свое место под солнцем, и этому свидетельствует статистика. Но тем не менее всё равно есть нюансы.
— Как вы относитесь к экспортным пошлинам?
— Функция, которая должна быть по определению у пошлин — это регуляторная. На фоне чего вообще вводилась эта пошлина? На фоне всплеска цены на сельхозпродукцию. Все боялись роста цен на прилавке и ввели эту пошлину. Но потом, когда цена начала проваливаться, ее почему-то забыли отменить, как говорится. Из регуляторной функции в условиях острого дефицита бюджета — в принципе дефицита бюджета, в том числе и сельскохозяйственного — стала выполнять функцию доходную, каковой она ни в коем случае не должна являться. И, соответственно, мы просто собираем деньги с крестьян, при этом возвращая им абсолютные крохи.
— Да, аграрии жалуются на механизм зерновых субсидий, которые не выполняют обещанную функцию возврата изымаемых средств.
— Да, [дают] просто крохи. Крестьяне не видят этих денег, которые у них вынимает из кармана пошлина.
— А какие-то положительные эффекты у пошлин есть?
— Во всём есть. Вы посмотрите на экспорт нашей муки. Мы никогда не были экспортерами муки. А сегодня — да. Конечно, эти объемы всё равно мизерные, но они прирастают ежегодно практически на 100%. А переработка муки — это рабочие места, это налоги и так далее. Но здесь нужно соизмерять, потому что вреда мы наносим крестьянам гораздо больше. Нужно находить компромиссное решение. Но я вам скажу: как мне кажется, сегодня отмена пошлины не решит проблему. Не вернет всё на круги своя.
— Почему?
— Потому что у нас на сегодня отсутствует на рынке трейда конкурентная среда. Всё очень похоже на олигополию, близкую к монополии. Этот вопрос наш комитет [по аграрным вопросам] вместе с комитетом по конкуренции поднимали неоднократно. Над ней работает Сергей Федорович.
— Вы Лисовского имеете в виду? Я читала его аналитическую записку о национализации зернотрейдеров и сокращении экспорта. Он писал, что попытка монополизации трейдерского рынка набирает обороты.
— Да, Лисовского. Я, в принципе, согласен с выводами исследований их комитета. Мы сейчас просто можем, отменив пошлину, переложить эту сумму денег из бюджета в какие-то корпорации государственные, окологосударственные — потому что нет конкурентной среды. [С российского рынка] ушли иностранные трейдеры — Cargill, Louis Dreyfus. Это предприятия, принадлежащие недружественным государствам. Но они выполняли очень важную функцию: создавали конкурентную среду у нас, на рынке экспорта сельскохозяйственной продукции. Потому что они не в нашей юрисдикции работали, и, соответственно, создавали рынок. И трейдеров было, если мне память не изменяет, под четыреста. Сегодня сколько их? Сколько, пятьдесят наберется? А давайте структуру экспорта посмотрим. У нас 95% [объема] пять предприятий экспортируют, если не больше. Если остатки «Рифа» исключить, то, наверное, и того меньше. Соответственно, где рынок? Должна быть рыночная конкурентная среда. Только в ней можно получать качественную услугу в виде перевалки сельскохозяйственной продукции.
— Чем наиболее опасно для аграрного рынка сокращение экспортеров?
— Когда на рынке два-три игрока, им договориться [проще]. Они за рюмкой чая встретились и приняли решение. Поэтому в чем прелесть конкурентного рынка? В том, что игроки не могут между собой договориться. Когда игроков четыреста, возможность договоренности крайне мала. И в конкурентной борьбе они вынуждены давать наибольшую цену за продукцию. На рынке справедливая цена рождается в конкурентной борьбе. И частные предприятия более эффективны в плане оптимизации затрат и получения прибыли. Это не нами придумано.
— Что нужно сделать сейчас государству, чтобы рынок экспорта стал развиваться более конкурентоспособно, учитывая уход зарубежных компаний?
— Снять административные барьеры для экспортеров, как внутренних, так и внешних — из дружественных стран. От нас же не весь «шарик» отвернулся. Я считаю, что нужно открыть рынок для экспортеров из этих дружественных стран.
— А как вы относитесь к квотам на экспорт зерна?
— Я понимаю, зачем нужна квота в целом на страну. Понятно, ни в коем случае нельзя допустить, чтобы страна осталась без продукции в силу конъюнктурных моментов, когда [за границу] продать более выгодно. Внутренний рынок в приоритете — безусловно, безоговорочно. Но я абсолютно не понимаю, зачем нам нужно распределение этой квоты по историческому принципу. В феврале квоты распределяются, остаток экспорта у нас распределяется между экспортерами: максимальная часть этой квоты достается тому предприятию, которое смогло экспортировать больше за истекший период экспортного года. То есть тот, кто больше экспортировал, тот и получает максимальную квоту. В результате мы получаем ситуацию, при которой эта квота остается у одной-двух-трех фирм. Эта олигополия и ситуация на рынке усугубляются еще в большей степени. И они во многом даже шантажируют продавцов — неоднократно я от сельхозников об этом слышал, о том, что продавать всё равно больше некуда. Два-три окошка, у которых есть квота, и всё. Зачем это нужно, для меня загадка.
— Какой, по-вашему, последний благоприятный с экономической точки зрения сезон для сельского хозяйства?
— Год, предшествующий тому, в который ввели пошлину. 2020-й.
— Но в 2021 году, еще в ноябре, цена на пшеницу была 24 рубля. Сейчас таких цен уже нет. Всё выросло в цене, все издержки, но конечный продукт — зерно — стоит даже меньше. Чем это объясняется?
— Во-первых, ценой доллара. Плюс регулировка внутренняя — пошлина. Хотя нужно отметить, что на данный момент пошлина в силу формулы [ее расчета] составляет ноль. И можно с уверенностью сказать, что сейчас пошлина никак не влияет на цену на рынке. Плюс дороговизна трейда: санкции очень сильно повлияли на эту ситуацию. Санкции на флот, который возит российскую продукцию. Безусловно, это всё заложено в цене. Я не думаю, что это для нас фатально, но это играет свою определенную роль.
— У нас очень выросла ключевая ставка, это сильно сказалось на доступности техники для аграриев. Есть ли какие-то прогнозы о том, как она будет меняться?
— Ожидание, конечно, на снижение. Иначе не должно быть. Я думаю, что всё-таки медленно, но Центробанк будет снижать ключевую ставку.
— Как вы думаете, как можно выйти из кризиса в сельском хозяйстве? Что для этого нужно?
— Создание конкурентного рынка на трейде. Это ключевая [задача]. Второе: отмена пошлины. Правительство должно контролировать соотношение цен на затратную и доходную сторону сельхозправопроизводителей. И это должно входить в основу национальной безопасности страны. Этот вопрос у нас не отрегулирован на уровне правительства. Можно уложить все вот эти столпы в одно: крестьяне должны зарабатывать. Отсюда и конкурентоспособность как работодателя. Сегодня мы видим острый дефицит рабочей силы, особенно он остро стоит на селе. Но опять же, аграрии не могут деньгами [бороться за] работника, потому что их просто у них нет.
— Многие фермеры говорят, что готовы платить по сто тысяч рублей механизаторам, но в селах просто не осталось людей, которые бы взялись за эту работу. Потому что молодые люди уезжают, а пожилым физически тяжело.
— Во-первых, сегодня зарплатой до 100 тысяч уже никого не удивишь. Поэтому на сегодня, я считаю, соразмерная, справедливая и хорошая зарплата — в том числе вообще в нашей экономике, в современных реалиях — это 150−200 тысяч [рублей]. Хороший механизатор должен такую сумму в месяц в среднем зарабатывать. И я вам с уверенностью могу сказать, что крестьяне на сегодня не способны платить такую зарплату, просто не способны. Соответственно, они не могут конкурировать за работников. Потому что у нас ведутся стройки в большом количестве в стране. И человек, безусловно, выбирает, где ему лучше. Поэтому заработная плата 100 тысяч была актуальна пять лет назад. Время идет, всё меняется.
— Хочу спросить еще о семье. Вы пришли в сельское хозяйство вслед за отцом — основателем ГК «Светлый». Можете рассказать, как это было?
— Начиналось просто, как и у большинства — по праву рождения. Родители родились и выросли в селе, и мы с сестрой родились и выросли на селе. То время для селян было сложным. Родители на семейном совете выбрали путь юриста для меня и для сестры. Но я потрудился помощником миллеровского прокурора ровно сорок дней после окончания юрфака. После этого уволился и занялся любимым делом — сельским хозяйством.
— А как ваш отец отнесся к решению идти в политику, в Госдуму?
— Это решение принималось у нас на семейном совете. Без мнения отца я не мог его принять. У нас ортодоксально патриархальная семья, поэтому безусловно, он одобрил. Сейчас, конечно, ворчит и жалуется, что ему тяжело. Но понимает важность этой работы, хотя и на поверку она не очень видна.
— У вас есть ощущение, что вы представляете интересы фермеров и людей агробизнеса?
— Да, конечно, у меня есть полное ощущение этого. И более того, несмотря на то, что я выходец, скажем так, из среднего бизнеса, зачастую я отстаиваю здесь интересы малых форм хозяйствования. Я уверен, что без фермеров, которые непосредственно живут в селе и работают там своими руками, будущего села просто не существует.
